Новое утро

Как это часто бывает, сумасшествие наступает совершенно внезапно и в невпопад. Я ложился спать нормальным, как мне казалось, человеком, а проснулся… Кем же я проснулся? Тоже, судя по всему, человеком. С двумя руками, ногами, с одной головой и одним туловищем. Практически все такое же, как и вчера вечером, когда я пялился в зеркало, внимательно изучая тончайшие линии красного цвета на моих глазных яблоках; размышлял о глупости словосочетания “глазное яблоко”; вспоминал с содроганием о той безумной сцене из “Убить Билла”, где Ума Турман вырывает молниеносно глаз у Дэрил Ханны.

Мысли, вот что изменилось за ночь.

Я почему-то думал о солнце, которое появилось среди серости и печальной безысходности зимы в городе W. Солнце буквально проело себе место в монолитном куске огромной и, скорее всего, бесконечной небесной плиты, что нависала над головами редких прохожих угрожающе. В то утро мне пришлось уклоняться от назойливых мыслей о новом ощущении. Странном и волнующем. Ощущении потусторонности мыслительного процесса, что происходил у меня в голове. Наверное, так чувствует себя компьютер, которому только что воткнули в порт USB подгулявший накопитель со стаей вирусов на борту.

Моя вселенная съежилась и полезла под кровать от ужаса. Ведь перемены… Перемены пугали, заставляли выпучивать глаза и сжимать кулаки. Новые миры ждали, звали к себе, тянули сквозь пространство-время невидимые, но такие цепкие и прочные, энергетические нити. А, как всем давно известно, чтобы создать что-то новое необходимо устранить ветхое, ненужное и изжитое.

Судя по всему, я начал путь к излечению от страшной болезни – отсутствию мечтаний. Видимо какие-то древние, скрытые глубоко под толщью опыта, воспоминаний, страхов, комплексов и недосказанности, механизмы были запущены и дали о себе знать в это утро. Мечты очень осторожно прокрадывались к моему “Я”, исследуя недоверчиво то, во что превратилась эта субстанция за время их недоступности. Зрелище, наверное, было печальным. Ведь город W. скорее скушает тебя на завтрак, нежели разрешит заниматься глупостями и проповедовать ересь. Так и случилось со мной.

Сила мечты буквально потрясает своей чистотой. Вдруг обнаруживается, что все вокруг – закулисье настоящего, реального и невероятного в своей оригинальности мира. Вдруг обнаруживается, что достаточно долгое время я жил за стеной из кривых зеркал и ядовитого плюща. Мерзкое растение медленно убивало все мечты, а зеркала так извращали суть вещей, что нельзя было в итоге вообще ничего понять. Мертвые мечты и дикая, перевранная кривыми зеркалами, реальность.

Я медленно подошел к окну и убедился, что по ту сторону все так же лежит пропитанный насквозь мертвецкой серостью и покрытый грязным серым снегом, город W. «Значит, – подумал я, – меня окончательно проглючило. Пора, видать, обновлять антивирус».

В моей комнате стоял старый стол. Он использовался, как постамент для будущих работ. На столе собирались журналы и книги, фотографии и рисунки, музыкальные диски и просто хлам. Стол давно жил своей жизнью, время от времени требуя еды и внимания. такой себе ручной монстр, который постоянно хотел пожрать своего хозяина, но по каким-то непонятным причинам этого не делал.

Осознание того, что нужно сжечь стол вместе с его наполнением пришло когда я отвернулся от окна и перевел взгляд на мерзкое порождение моего отрезанного от источника мечты ума. Возможно, накапливая “ресурсы” на столе я хотел хоть как-то отключить тревожные сигналы, что звучали в моей голове почти каждый день. Возможно я удовлетворял древние инстинкты собирательства. А возможно я просто превращался в одного из тех, кто несет домой все, что попадается под руку и в итоге умирает среди тысячи ненужных вещей в полнейшем одиночестве.

Одиночество среди тысячи вещей.

Я смотрел на стол и раздумывал о его дальнейшей судьбе в разрезе новых мыслей. Мне казалось, что нужно открыть окно пошире и выбросить ко всем чертям и стол, и весь настольный хлам, приросший к нему и пустивший корни. Но проходило одно мгновение и я уже думал о самом страшном исходе. Уборке стола.

Закурив, я, как бы невзначай, подошел к этому безмолвному памятнику собственной лени, глупости и трусости. Пыль, бумага и что-то еще. Все указывало на то, что последний осознанный контакт со столом я совершил очень давно.

“Может, все таки сжечь?”.

Но я выбрал сложный путь. Я принялся за археологические изыскания.

Город W. Вступление.

…В городе W. шел дождь. Уже который день холодные и грязные потоки воды неслись по клочкам асфальта, перенося небольшие камни с места на место и пугая случайных птиц шумом миллионов капель. Дождь не утихал ни на секунду, у него было много сил, чтобы показать обитателям и гостям города, кто здесь главный. Только изредка чья-то голова показывалась в мокром и сером, под цвет дорогам, окне и, посмотрев пустыми глазами на воду, льющуюся с неба, пряталась она внутри бетонной коробки. Что тут скажешь – природа принимала холодный душ неспешно, распевая пьяные песни басом под аккомпанемент грома и молний, причесывая деревья и кусты, разгоняя дворовых собак.

Уже давно никто не любил дождь. С тех пор, как с востока пришла невероятной черноты и размеров туча, закрыв собой сразу все небо от туда до туда, люди спрятали свои улыбки в укромные места и только молча смотрели в окна, надеясь обнаружить в заученном на память пейзаже что-то свежее. Но окна не радовали так же, как и дождь, показывая одну и ту же картинку. Серость да струи дождя, которые то становились плотными, то превращались в тончайшие стальные проволоки.

Если бы в городе W. были влюбленные, то они точно оценили все прелести непрекращающегося дождя. Принести сухих дров из кладовки, зажечь камин, сесть, обняв нежно за плечи и наслаждаться великолепием прирученного, домашнего огня, потрескиванием дров да шумом небесной воды за окном. Смотреть на пляшущих красных божков в камине, видеть, как подымаются они к небу вместе с дымом и думать о чем-то несомненно прекрасном и теплом.

Но не было в этом забытом всеми богами городе ни влюбленных, ни сухих дров, ни тем более каминов. Лишь только серые окна в таких же серых бетонных коробках, клочки серого асфальта на остатках дорог, тощие дворовые собаки, которые ютились там, где не было дождя и людей – в огромных обшарпанных павильонах, некогда бывшими центрами жизни и громадным скоплением человеческих эмоций. На некоторых хорошо сохранившихся павильонах оставались уродливые буквы размером с большое дерево. В прочем, обитателям города W. не зачем было знать, что означают эти буквы. Так же, как никто не имел и малейшего понятия, зачем стоят павильоны в городе. Может только старые вороны, жившие по соседству с собаками помнили времена, когда не было дождя и солнце согревало их черные крылья.

Следует отметить, что вороны в городе появились вместе с тучей, как будто сама туча состояла из больших, с огромными иссиня-черными клювами, птиц. Шептались, шептались без устали об этих воронах. Говорили всякое: и что они виноваты в этом чертовом дожде, и что они принесли вместе с тучей все несчастья в некогда здоровый и счастливый город, и что вороны злые и грязные птицы. Конечно же, вороны об этом всем не подозревали. Они искали укромные сухие места и обсуждали там последние вороньи новости. А люди думали, что они просто каркают.

Кроме ворон, дождя и плохих дорог в городе W. было еще много интересных и забавных вещей. Вот только о них никто не знал. Люди смотрели на дождь, летающих под ним ворон, ходили по плохим дорогам в серых, темно-коричневых или грязно-зеленых плащах с зонтиками в руках и постоянно смотрели друг на друга недоверчиво, с явным желанием наступить на ногу или сделать какую-то иную пакость. Хотя пакости они делали каждый день и помногу.

Они жили в городе W.

Что-то написать

“Надобно что-то написать! Хотя бы сегодня. Всенепременно! ” — подумал господин Ф. и взял в руку перо. Но, внимательно посмотрев на этот дивный предмет, и почесав остатки волос на макушке, Ф. решил немного отдохнуть. Ведь дело намечалось серьёзное. Столько то писать, ей-ей-ей, так же и мозоль на пальце возможно заработать. А зачем ему, важному и уважаемому господину, эти мерзкие мозоли. Как у простолюдинов, которые копошились в саду подле его усадьбы.

“Ах, скушать что ли икорки?” — мысль эта неспешною поступью прошлась мимо мысленного взора чиновника и уселась как раз напротив правого глаза. Ведь писать – чрезмерно утомительно и урчащий желудок, напоминающий изо всех сил его хозяину о том, что пора бы уделить внимание кушаньям, не сильно хороший помощник. А работа-то очень трудная. Ф. даже пожалел себя — сколько ему работы столько сегодня привалило?

Собравшись с силами, наш персонаж поднялся из-за стола. Внушительных размеров, почти лыс, с маленькими усишками, в очках и сером костюме-тройке по последней моде да бархатных востроносых туфлях на каблуке кремового окрасу, господин Ф. восседал за огромным, чёрного дуба, столом. Стол этот вместе с его владельцем находился в кабинете с высокими потолками, окнами готического стиля, старинным камином и невероятных размеров диваном с золочёными ножками и персидским ковром, покрывавшем паркет ручной работы. Основательно был сделан кабинет и вообще, скажу я вам, весьма недурственно. Многие, заходящие к  по делу, по личной просьбе или выпить рюмку французского коньяку, коим Ф. угощал избранных посетителей, все как один отмечали превосходное убранство и общее великолепие.

Садясь на диван с золочёными ножками и наливая себе того самого коньяку в хрустальную рюмку,Ф. упорно думал о том, что вот сейчас, да, именно сию же секунду он пойдет и испишет всю бумагу. Ведь работы, работы… Вот только коньяк оказался уж больно приятным, а тут ещё и балычок нашелся к месту, икорка, и его любимая стерлядь в особом соусе. “Ещё рюмочку и работать, работать, работать!” — Ф. уже почти сдался всему тому, что стояло перед ним.

Спустя час, держась за немного увеличившийся (и без того, кстати говоря, не малых размеров) живот, прошел он к своему столу. “Эх, charmant!”, — и, завалившись в кресло, принялся выискивать бумагу, которая требовала его внимания. Какое-то важное изобретение или что-то в этом же роде. И над бумагой этой придется попотеть и именно ответ на эту бумагу занимал все внимание вот уже третий день к ряду.

“Нашлась, проклятая!” — злобно потрясая клочком засаленной бумаги прикрикнул Ф. Положив перед собой бумагу и начав читать, он то и дело клевал носом. После пары минут невероятного насилия над собой и неземного напряжения, Ф. покорился Морфею и задремал. “Ничего, потерпит этот чудак с его изобретениями” — пронеслось в его голове перед тем, как захрапеть.

Вот так и не было написано ни слова.